Тишина. На дальней от двери лавке громоздилось что-то темно-бесформенное. Федька не проснулся. Он всегда спал очень крепко, очень тихо, без храпа.
– Ну, спи, спи, – чуть слышно выдохнул Алексей Данилович, с усилием стаскивая сапоги и начиная раздеваться. – Ну, спи, спи…
И тут его словно бы что-то толкнуло – необъяснимое. Похоже было, птица больно, коротко клюнула в сердце. В исподней рубахе, босой, пошел к той лавке, тяжело опустил на нее руки – и какие-то мгновения тупо, бессмысленно охлопывал тулуп, сложенный так, что в полутьме вполне напоминал скорчившегося человека. Только тулуп! А Федька-то где?
И снова налетела та же бесшумная птица, снова клюнула… Торопливо, забыв о портянках, насунул сапоги, прихватил кожушок, выскочил.
Замер на крыльце. Где сын?! И тут же на миг отлегло от сердца, когда увидал смутную фигуру, бредущую по сырой, росистой, жемчужно белеющей траве.
Федька тащился, как пьяный, заплетая ногу об ногу. Увидал отца, только подойдя к нему вплотную, вскрикнул от неожиданности, рухнул на колени, громко ударившись о дощатую ступеньку.
– Тятенька! Я… Господи!
Алексей Данилович испуганно схватил сына за плечи. В минуты тревоги вспыхивала, поднималась со дна души вся извечная любовь к нему, страх зверя за свое детище.
– Что с тобой? Напали? Поранили? Где?
И впрямь показалось, что Федька ранен и даже кровью истек, настолько он был бледен.
– Не повинен я, – все тем же детским, жалобным голосишком проблеял Федор. – Я и не сделал-то ничего, не успел. Нажал посильнее, чтоб не противилась, она и задохлась. А у меня сразу вся охота пропала…
– Кого? – хрипло спросил Алексей Данилович. – Кого ты трогал?
Федька молчал, сопел.
– Монашку? Ну, говори, сволочь! – Басманов, вдруг разъярясь, хлестнул сына наотмашь по лицу. – Говори!
Федька еще посопел, потом сказал глухо, с усилием:
– Ее…
– Которую? Говори, мать твою! Ту девку спелую, что на стол подавала?
– Чего? А, нет. Ее, говорю же.
«Неужто Юлианию?! Неужто?…»
– Не, тятенька, ты не бойсь, никто меня не видал, – хитро пробормотал Федор. – Я как пришел, как стал за дверкою, как заломал ее, так и потом ушел – на курячьих лапках[26]. Соседка ее воротилась, но и она ничего не слышала, спать легла.
«Царица! – с ужасом подумал Алексей Данилович. – Он, может, с царицей будущей спознался и убил ее! Измена, измена это. На кол – самое малое… небось на ломти настругают».
Среди множества бестолково закопошившихся мыслей была даже одна о незамедлительном бегстве – в Польшу, в Ливонию, к тому же Курбскому. Не одни только сановные бояре получали прельстительные письма из Литвы – опричные князья тоже, и Висковатый Иван Михайлович, и Афоня Вяземский, и Фуников-Курцев, дьяк Василий Степанов, Семен Яковлев, Иван Воронцов и другие некоторые. Все они, разумеется, тотчас снесли опасные послания государю, как птички в клювике червячков ненасытному птенцу, поспешили отречься от возможных соблазнов, хотя, по мнению Алексея Даниловича, доводы Сигизмунда-Августа были слишком серьезны, чтоб на них не поддаться или хотя бы не задуматься о них. Царь-де все крепче прибирает власть в стране к своим рукам, и опричные деятели, прежде мечтавшие стать новыми удельными князьями, видят, как тают их надежды в дальней, невозможной дали. Мнилось, что Грозный вознамерился сделаться одним-единственным правителем и владетелем, а остальные, что бояре, что новые дворяне, будут при нем не более чем мальчиками на побегушках. А вот польская шляхта живет совсем иначе, каждый у себя в вотчине полный господин, без оглядки на столицу, в Польше-то круль своих жалует и милует, с каждым их словом считается, сейм для совета сбирает…
«Окстись, – невесело сказал себе Алексей Данилович. – Нажитое жалко бросить, это ж какое богатство! Да и больно ты им нужен, ляхам: нищий перебежчик. Вот если бы ты пришел, неся с собой голову Иванову…»
Он перекрестился, гоня опасные, изменные мысли. Нет, надо что-то другое придумать, другое, как-то отвести от себя с Федькою вину…
– Веди туда, да смотри, тихо веди!
Потащились по белой росистой траве, оставляя за собой темную дорожку. Алексей Данилович оглянулся тревожно, но с этим уже ничего нельзя было поделать, не по воздусям же порхать. Оставалось уповать, что никого ночью злая сила на двор не вынесет, а поутру выпадет новая роса, скроет следы.
Сделав Федьке знак затаиться и стоять ждать, Басманов приблизился к приотворенному окошку, влез внутрь.
Юлиания лежала поперек лавки, белея оголенным до самого горла телом. Рубаха была задрана ей на голову.
«Мощи одни, – с брезгливою тоской подумал Алексей Данилович. – Совсем дошла бабенка, одним святым духом питалась, что ли?»
Бедра ее были чисты: верно, Федька и впрямь не успел нарушить вековечного девства, в котором принуждена была пребывать жена царева брата, воистину целомудренная Христова невеста.
Слава Богу! Слава Богу, что не успел!
Алексей Данилович освободил голову Юлиании, внимательно всмотрелся в лицо. Луна, спасибо ей, как раз в это мгновение вырвалась из-за туч и глянула в окошко.
Черты Юлиании были спокойны, глаза закрыты. Федька не задушил ее, а именно что заломал – то есть шею невзначай переломил. Об этом никто не догадается…
Басманов уложил мертвую ровненько, одернул рубаху, растрепавшуюся косу умостил на грудь. Теперь Юлиания выглядела в точности как спящая. И не хотел Алексей Данилович, а перекрестился, стоя над ней.
Неслышно толкнул дверь, невесомо вышел. Две комнатушки-келейки разделялись маленькими сенями, в которых стояли ведра с водой. Сбоку виднелась дверь в задец, и Басманов не поленился – заглянул туда. Опыт потрошения боярских усадеб научил его, что именно в нужнике частенько прячутся насмерть перепуганные люди. И если Ефросинья что-то услышала или учуяла недоброе…
Но отхожее место было пусто. И когда Басманов осторожно приотворил дверь второй келейки, он сразу увидел спящую старуху. Луна светила ей в лицо, но Ефросинья не замечала этого: сладко похрапывала приоткрытым ртом.
Алексей Данилович примерился, как поудобнее сдавить спящей горло, но спохватился, представив, какова будет собой удушенная Ефросинья. Да, тут налицо убийство… Подушкой разве что накрыть? Но этой монастырской подушкой небось только воробышка задавишь. Значит, придется сделать, как Федька с Юлианией.
Он зашел сзади, приноровился, схватил княгиню за плечи… она и проснуться не успела, как все было кончено.
Уложив и ее поудобнее, Алексей Данилович выглянул в окошко. Федька оказался вблизи. Холодок ночной прогнал сон и похотливое похмелье, молодой Басманов был бодр, трезв, собран и готов делать все, что велит отец.
